Адольф Гитлер. Берлин, Рейхстаг. Речь от 6 октября 1939 г.
Это был судьбоносный час, когда 1 сентября этого года вы встретились здесь, как представители немецкого народа. Тогда я должен был сообщить вам о серьезных решениях, которые были навязаны нам в результате непримиримых и провокационных действий определенного государства.
С тех пор прошло 5 недель. Я попросил вас прийти сюда сегодня, чтобы отчитаться о произошедшем, дать необходимое представление о том, что происходит в настоящее время и описать, насколько это возможно, что будет происходить в будущем.
В течение последних двух дней наши города и деревни были украшены флагами и символами нового рейха. Колокола звонят в честь Великой победы, которая, в своем роде, исторически уникальна. Государство с населением не менее 36 000 000 человек и армией почти в пятьдесят пехотных и кавалерийских дивизий подняло против нас оружие. Их оружие било далеко, их уверенность в своей способности сокрушить Германию не знала границ.
После недели боев уже не могло быть никаких сомнений в исходе. Всякий раз, когда польские войска встречались с немецкими частями, их отбрасывали назад или рассеивали. Амбициозная стратегия Польши по большому наступлению на территорию рейха потерпела крах в течение первых 48 часов кампании. Бросая вызов смерти в атаке, продвигаясь с непобедимой скоростью, пехота, бронетанковые подразделения, военно-воздушные силы и подразделения военно-морского флота вскоре стали диктовать ход событий. Они были хозяевами положения на протяжении всей кампании. Через две недели большая часть польской армии была либо рассеяна, либо взята в плен, либо окружена. Немецкая армия преодолела расстояния и оккупировала районы, на завоевание которых 25 лет назад потребовалось бы более 14 месяцев. Несмотря на то, что ряд особо одаренных газетных стратегов в других частях мира пытались описать темпы, с которыми развивалась эта кампания, как не соответствующие ожиданиям Германии, мы все знаем, что за всю историю едва ли можно найти сопоставимое военное достижение. То, что последние остатки Польской армии смогли продержаться в Варшаве, Модлине и на полуострове Хела до 1 октября, произошло не благодаря их военному мастерству, а только благодаря нашему хладнокровию и чувству ответственности.
Я запретил приносить в жертву больше человеческих жизней, чем было абсолютно необходимо. Иными словами, я сознательно освободил германское верховное командование от приверженности принципу, который все еще соблюдался во время Великой войны, требуя, чтобы ради престижа определенные цели при любых обстоятельствах были достигнуты в течение определенного срока. Все, что необходимо сделать, будет сделано, несмотря на жертвы, но то, чего можно избежать, будет избегнуто. Для нас не составило бы труда сломить сопротивление Варшавы между 10 и 12 сентября, точно так же, как мы, наконец, сломили его 25-27 сентября, однако, во-первых, я хотел сохранить жизни немцев, а во-вторых, я все еще цеплялся за надежду, пусть и ложную, что польская сторона могла бы на этот раз руководствоваться ответственностью и здравым смыслом, а не безответственным безумием. Но в данном случае мы снова столкнулись со зрелищем, свидетелями которого были раньше, в наибольшем из возможных масштабе.
Попытки убедить ответственное за это польское командование - в той мере, в которой оно существовало, - что потуги сопротивления бесполезны и фактически безумны, особенно в городе с населением более миллиона человек, оказались совершенно бесплодными. "Генералиссимус", который сам обратился в бесславное бегство, оказал в столице своей страны сопротивление, которое никогда не могло привести ни к чему, кроме ее разрушения. Поскольку стало ясно, что одни только укрепления Варшавы вряд ли выдержат немецкую атаку, весь город был превращен в крепость и забаррикадирован со всех сторон. На каждой площади и в каждом большом дворе были установлены батареи, тысячи пулеметных постов укомплектованы персоналом, и всё население призвано принять участие в боевых действиях.
Искреннее сочувствие женщинам и детям заставило меня обратиться к командованию Варшавы с предложением, по крайней мере, позволить гражданским жителям покинуть город. Я объявил временное перемирие и гарантии безопасности, необходимые для эвакуации, в результате мы все прождали эмиссаров так же бесплодно, как в конце августа ждали польского переговорщика. Гордый польский комендант города даже не снизошел до ответа. Чтобы убедиться в этом, я продлил срок ожидания и приказал бомбардировщикам и тяжелой артиллерии атаковать только военные объекты, тщетно повторяя свое предложение. В этой связи я внес предложение о том, чтобы весь пригород Варшавы вообще не подвергался бомбардировкам, а был зарезервирован для гражданского населения, дабы дать ему возможность укрыться там. К этому предложению поляки тоже отнеслись с презрением. Дважды я пытался эвакуировать из города хотя бы международные колонии. В этом я, наконец, после больших трудностей, преуспел, как в случае с русской колонией, эвакуированной фактически в последний момент. Затем я приказал провести генеральную атаку на город 25 сентября.
Те же самые защитники, которые сначала считали ниже своего достоинства даже отвечать на мои предложения, сделанные из соображений гуманности, затем очень быстро изменились в лице. Немецкое наступление началось 25 сентября, а 27-го Варшава капитулировала. Имея 120 000 человек, обороняющиеся даже не пытались прорваться, как это однажды сделал наш немецкий генерал Лицманн при Бжезинах со значительно меньшими силами, а, наоборот, предпочли сложить оружие. Любое сравнение с Алькасаром совершенно неуместно. Там в течение нескольких недель испанские герои бросали вызов самым жестоким нападкам и заслужили право на вечную славу. Здесь, с другой стороны, великий город был бессовестно подвергнут разрушению только для того, чтобы капитулировать после 48 часового штурма. Польские солдаты, как отдельные личности, во многих случаях сражались храбро, но их офицеров можно охарактеризовать только как безответственных, недобросовестных и неэффективных. Перед бомбардировкой Хелы я также отдал приказ, чтобы ни один человек не был принесен в жертву до тех пор, пока не будет проведена самая тщательная подготовка к действиям. Там тоже капитуляция наступила в тот самый момент, когда немцы наконец объявили о своем намерении атаковать и начали это делать.
Я сделал эти заявления, джентльмены, с целью предотвратить изобретение исторических легенд, ибо, если легенда должна быть сплетена вокруг любого, кто принимал участие в этой кампании, то она должна быть сплетена и вокруг немецких солдат, которые во время атаки и на марше добавили еще одну страницу к летописи своей бессмертной славы. Легенды можно было бы слагать и о тяжелой артиллерии, которая совершала неисчислимые подвиги выносливости, спеша на помощь пехоте. Бойцы наших бронетанковых механизированных частей, которые с бесстрашным мужеством, не обращая внимания на контратаки и численное превосходство противника, атаковали снова и снова, достойны этой легенды. Такая легенда также должна увековечить летчиков, которые, не боясь смерти и зная, что если зенитный огонь не убьет их в воздухе, они, если будут вынуждены совершить посадку на парашюте, неизбежно погибнут страшной смертью, продолжали с непоколебимым мужеством выполнять разведывательные полеты, бомбовые и пулемётные атаки, открывая орудийный огонь всякий раз, когда им было приказано это сделать, и всякий раз, когда они обнаруживали цели. То же самое можно сказать и о храбрецах нашего подводного флота. Если в течение четырех недель мы полностью уничтожили государство с населением 36 000 000 человек и соответствующей военной мощью, и если за весь этот период наше победоносное оружие не потерпело ни одной неудачи, это нельзя отнести просто на счет удачи, а представляет собой определенное доказательство прекрасной подготовки, превосходного руководства и неукротимого мужества. Крепость наших боевых сил наполняет всех нас решимостью, они доказали, что сильны не только в атаке, но и в удержании завоёванного. Превосходная подготовка, полученная отдельными офицерами и рядовыми, была полностью оправдана. Именно в этой подготовке секрет крайне малого числа жертв, которые - как бы тяжелы они ни были для отдельного человека - в целом гораздо меньше, чем мы осмеливались ожидать. Следует признать, что общее количество потерь не дает представления о серьезности происходивших столкновений, поскольку некоторые полки и дивизии понесли очень тяжелые потери, когда их атаковали численно превосходящие их польские силы, или вступили в конфликт с такими силами, когда они атаковали сами....
Поскольку я сейчас собираюсь сообщить вам число наших убитых и раненых, я прошу вас подняться со своих мест. Хотя из-за подготовки наших войск, эффективности нашего оружия и командования нашими силами цифры не составляют и одной двадцатой от того, чего мы с опасением ожидали в начале кампании, мы никогда не забудем, что каждый солдат, павший в бою, принес за свой народ и наш рейх величайшую жертву, которую только может принести человек. Согласно списку потерь по состоянию на 30 сентября 1939 года, который существенно не изменится, общие потери армии, флота и ВВС, включая офицеров, следующие: 10 572 убитых; 30 322 раненых; 3 404 пропавших без вести. К сожалению, среди тех, кто пропал без вести, есть определенное число попавших в польские руки, вероятно, будет обнаружено, что они были убиты. Вся наша благодарность адресована жертвам кампании в Польше, в то время как раненые могут быть уверены в нашем лучшем внимании и заботе, а семьи погибших - в нашем сочувствии и помощи. С капитуляцией крепостей Варшавы и Модлина, а также сдачей Хелы польская кампания подошла к концу. Задача защиты страны от бродячих мародеров, банд грабителей и отдельных групп террористов будет выполняться со всей энергией. Итогом войны стало уничтожение всех польских армий, за которым последовал распад Польского государства. Шестьсот девяносто четыре тысячи заключенных отправились маршем на Берлин. Количество захваченного военного имущества пока оценить невозможно.
С начала войны немецкие войска в то же время в спокойной готовности заняли позиции на Западе, готовые встретить врага. Военно-морские силы рейха выполнили свой долг при нападении на Вестерплатте, Гдыню, Оксхефт и Хелу, а при защите Балтийского моря и побережья Северного моря Германии наши подводные лодки сражаются в духе, достойном памяти наших героев в последней войне. Перед лицом этого исторически беспрецедентного краха структуры, претендующей на статус государства, почти у всех возникает вопрос о причине такого явления. Версаль был колыбелью Польского государства, возникшего в результате неисчислимых кровавых жертв - не польской, а немецкой и русской крови. Польша, которая на протяжении столетий доказывала свою неспособность к существованию, была в 1916 году искусственно зачата, а в 1919 году не менее искусственно рождена германским правительством, столь же неспособным к существованию. В полном пренебрежении почти 500-летним опытом, без учета уроков исторического развития на протяжении многих веков, без учета этнографических условий и без учета всех экономических соображений в Версале было построено государство, которое, согласно всей его природе, рано или поздно должно было стать причиной самого серьезного кризиса.
Человек, который, к сожалению, сейчас входит в число наших самых яростных врагов, в то время ясно предвидел все это. Я имею в виду мистера Ллойд Джорджа. Как и многие другие, он предостерегал не только во время создания этой структуры, но и в ходе ее последующего расширения, которое происходило в полном пренебрежении разумом и правом. В то время он выразил опасение, что в этом государстве накапливаются условия, содержащие риск конфликтов, которые рано или поздно могут привести к большим европейским осложнениям.
На самом деле, условия, связанные со структурой этого нового так называемого государства, в том, что касается его национальностей, не могли быть выяснены до сих пор. Требуется некоторое знание польских методов переписи, чтобы понять, насколько чуждыми истине и, следовательно, неуместными были и остаются статистические данные о национальном составе этой территории. В 1919 году поляки предъявили претензии на территорию, где они претендовали на 95-% большинство - например, в Восточной Пруссии, - тогда как плебисцит позже показал, что число поляков там на самом деле достигало цифры лишь в 2 %. В окончательно созданном государстве, включавшем части бывшей России, Австрии и Германии, непольские элементы подвергались столь жестокому обращению, подавлению, тирании и пыткам, что любой плебисцит полностью зависел от воли местных административных чиновников обеспечивающих получение желаемых или требуемых результатов. Не получили большего признания и бесспорные польские элементы. И затем, вдобавок ко всему этому, государственные деятели нашего Западного полушария говорили о такого рода творении, как о демократии основанной на фундаменте их собственной системы. В этой стране правило меньшинство аристократических или неаристократических крупных землевладельцев и богатых интеллектуалов, для которых при самых благоприятных обстоятельствах их собственные польские соотечественники были не чем иным, как рабсилой. По этой причине их режим никогда не поддерживался более чем 15 % населения.
Экономическое неблагополучие и низкий культурный уровень соответствовали этим условиям. В 1919 году это государство унаследовало от Пруссии, а также от Австрии провинции, которые возделывались в течение сотен лет тяжелого труда, причем некоторые из них находились в самом цветущем состоянии. Сегодня, по прошествии двадцати лет, они снова постепенно превращаются в степи. Висла, река, устье которой всегда имело такое огромное значение для польского правительства, из-за отсутствия какой-либо заботы в настоящее время уже непригодна для какого-либо реального движения и, в зависимости от сезона, представляет собой либо неуправляемый поток, либо пересохшую речушку. Города, как и деревни, находятся в запущенном состоянии. Дороги, за очень редким исключением, не ремонтируются и находятся в ужасном состоянии. Любой, кто пропутешествует по этой стране в течение двух или трех недель, получит правильное представление о классическом немецком термине "Polnische Wirtschaft", что означает "польское положение дел"!
Несмотря на невыносимые условия, царившие в этой стране, Германия стремилась установить с ней мирные отношения. В течение 1933 и 1934 годов я пытался найти какой-то справедливый компромисс между нашими национальными интересами и нашим стремлением к поддержанию мира с этой страной. Было время, когда ещё маршал Пилсудский был еще жив, тогда казалось возможным, что эта надежда материализуется, хотя бы в незначительной степени. Требовалось безграничное терпение и еще большая сдержанность, поскольку многие региональные польские административные чиновники воспринимали соглашение между Германией и Польшей просто как разрешение на преследование и уничтожение немцев в Польше, с еще меньшим риском, чем раньше. За несколько лет до 1922 года более полутора миллионов немцев были вынуждены покинуть свои дома. За ними охотились, они часто не имели возможности взять даже самые необходимые вещи. Когда в 1938 году территория Ольса отошла к Польше, они использовали те же методы против чехов, которые там жили. Часто в течение нескольких часов многим тысячам из них приходилось в кратчайшие сроки покидать свои рабочие места, свои дома, свои деревни и поселки, не имея возможности взять с собой ничего, кроме чемодана или маленькой коробки с одеждой. Подобные вещи продолжались годами, и в течение многих лет мы наблюдали за ними, всегда стремясь добиться некоторого улучшения участи несчастных немцев, живущих там, путем установления более тесных отношений. Однако невозможно было не заметить тот факт, что каждая попытка Германии добиться отмены этих невыносимых условий воспринималась польскими правителями не более чем как признак слабости, если не глупости.
Когда польское правительство тысячью способов постепенно подчинило себе и Данциг, я попытался с помощью практических предложений добиться решения, при котором Данциг, в соответствии с пожеланиями его населения, мог бы быть национально и политически объединен с Германией без ущерба для экономических потребностей и так называемых прав Польши. Если сегодня кто-то утверждает, что это были ультимативные требования, то это утверждение является ложью. Предложения по решению этого вопроса, переданные польскому правительству в марте 1939 года, были ничем иным, как предложениями и идеями, которые уже давно обсуждались между мной и министром иностранных дел Польши Беком, за исключением того факта, что весной 1939 года я думал, что смогу способствовать принятию этих предложений польским правительством перед лицом их собственного общественного мнения путем предложения равноценных уступок. Тот факт, что польское правительство в то время отказалось рассматривать обсуждение этих предложений, был вызван двумя причинами: во-первых, распаленные шовинистические силы, стоявшие за правительством, никогда не намеревались решать проблему Данцига, а наоборот, уже жили надеждой, изложенной позже в публикациях и выступлениях, о приобретении территории у рейха далеко за пределами Данцига; на самом деле они надеялись быть в состоянии атаковать и завоевывать. Эти цели, отнюдь не останавливающиеся на Восточной Пруссии, достигли кульминации в результате потока публикаций и непрерывной последовательности речей, обращений, резолюций и т.д. В дополнение к присоединению Восточной Пруссии, возникла аннексия Померании и Силезии. Одер содержал минимум пограничных претензий, и, наконец, даже Эльба была описана как естественная разделительная линия между Германией и Польшей. Эти требования, которые сегодня могут показаться безумными, но которые тогда предъявлялись с фанатичной серьезностью, были основаны просто смехотворным образом на предположении о "польской миссии цивилизации" и объявлены оправданными, поскольку предполагалось, что они могут быть выполнены ввиду силы польской армии. В то время, как я приглашал тогдашнего министра иностранных дел Польши принять участие в конференции для обсуждения наших предложений, польские военные генералы уже писали о неэффективности немецкой армии, трусости немецких солдат, неполноценности немецкого оружия, очевидном превосходстве польских сил и уверенности, в случае войны, в победе над немцами у ворот Берлина и в уничтожении рейха. Однако человек, который намеревался, как он выразился, разрубить немецкую армию на куски у ворот Берлина, был не просто неграмотным, ничтожным поляком, а их главнокомандующим Рыдз-Смиглы, который в настоящее время проживает в Румынии.
Нарушения и оскорбления, с которыми Германии и ее вооруженным силам приходилось мириться со стороны этих военных дилетантов, никогда не были бы допущены ни одним другим государством, точно так же, как их не ожидали ни от одной другой нации. Ни один французский или английский генерал никогда бы не осмелились высказать суждение о немецких вооруженных силах, подобное тому, которое мы слышали от польской стороны в течение многих лет, особенно с марта 1939 года; и с другой стороны, ни один немецкий генерал не стал бы так отзываться об английских, французских или итальянских солдатах. Требовалось большое самообладание, чтобы сохранять спокойствие перед лицом этих просто бесстыдных оскорблений, несмотря на то, что мы знали - немецкие вооруженные силы могут уничтожить и смести все это нелепое государство и его армию в течение нескольких недель. Но такое отношение, ответственность за которое несли сами польские лидеры, было основной причиной, по которой польское правительство отказалось даже обсуждать немецкие предложения.
Другой причиной было то роковое обещание гарантий, данное государству, которое, хотя и не подвергалось никакой угрозе, очень быстро убедилось, что может позволить себе бросить вызов Великой державе без риска, как только оно будет уверено в поддержке двух Великих держав, возможно, даже надеясь таким образом заложить основу для реализации всех своих собственных безумных амбиций. Ибо, как только Польша почувствовала уверенность в этой гарантии, меньшинствам, живущим в этой стране, пришлось пережить то, что было равносильно царству террора. Я не считаю своей задачей говорить о судьбе украинцев или белорусского населения, чьи интересы сейчас находятся в руках России. Тем не менее, я считаю своим долгом рассказать о судьбе тысяч беспомощных немцев, которые продолжили традиции тех, кто впервые принес культуру в эту страну столетия назад, и которых поляки теперь начали угнетать и изгонять. С марта 1939 года они стали жертвами поистине сатанинского террора. Сколько из них было похищено и где они находятся, невозможно сказать даже сегодня. Деревни с сотнями немецких жителей теперь остались без мужчин, потому что все они были убиты. В других случаях женщины, девочки и дети подвергались насилию и были убиты. В 1598 году англичанин - сэр Джордж Кэрью - писал в своих дипломатических донесениях английскому правительству, что выдающимися чертами польского характера были жестокость и отсутствие моральной сдержанности. С тех пор эта жестокость не изменилась. Точно так же, как десятки тысяч немцев были убиты и садистски замучены до смерти, немецкие солдаты, захваченные в плен в ходе боевых действий, подвергались пыткам и массовым убийствам. Эту комнатную собачку западных демократий вообще нельзя считать культурной нацией. Более четырех лет я сражался в Великой войне на Западном фронте, но такого не случалось ни с одной из сторон. События, произошедшие в Польше за последние несколько месяцев, и особенно за последние четыре недели, порождают яростные обвинения в адрес тех, кто несет ответственность за создание так называемого государства, лишенного всякой национальной, исторической, культурной и моральной основы. Если бы только 1 % этих злодеяний был совершен в любой части мира против английского народа, мне было бы интересно увидеть негодование тех джентльменов, которые сегодня с лицемерным ужасом осуждают немецкие или русские действия.
Нет! Предоставление гарантий этому государству и этому правительству, как это было сделано, могло привести только к ужасающим катастрофам. Ни польское правительство, ни поддерживающие его мелкие клики, ни польский народ, как таковой, не были способны нести ответственность, которая подразумевалась в таких гарантиях в пользу Польши со стороны половины Европы. Вызванные таким образом безумные чувства вместе с ощущением той безопасности, которая была им безоговорочно гарантирована, определили поведение польского правительства в период с апреля по август этого года. Это также было причиной того отношения, которое они проявили к моим примирительным предложениям. Правительство отвергло эти предложения, потому что чувствовало себя защищенным или даже поощряемым общественным мнением, а общественное мнение защищало и поощряло его на выбранном ими пути, потому что правительство оставило народ в неведении, и особенно потому, что в каждом своем действии оно чувствовало себя достаточно защищенным извне. Все это привело к увеличению числа ужасающих зверств, совершенных против немецких граждан в Польше, к отклонению всех предложений по урегулированию и, в конце концов, к неуклонно растущим посягательствам на фактическую территорию рейха. Было вполне понятно, что такое состояние ума интерпретировало немецкое долготерпение как слабость, то есть, каждая уступка со стороны Германии рассматривалась как доказательство возможности каких-то дальнейших агрессивных шагов.
Предупреждение Польши воздержаться от отправки Данцигу каких-либо новых нот, равносильных ультиматуму, и, прежде всего, воздержаться от экономического удушения этого города, ни в малейшей степени не облегчило ситуацию; фактически это привело к полной остановке всех средств сообщения с Данцигом. Призывы остановить или, по крайней мере, принять меры против непрекращающихся случаев убийств, жестокого обращения и пыток немецких граждан в Польше привели к усилению этих зверств и вызвали еще больше кровожадных разглагольствований и провокационных речей со стороны польских местных административных чиновников и военных властей. На направленное в последнюю минуту Германией предложение о заключении соглашения на справедливой и равноправной основе, последовала всеобщая мобилизация. Просьба Германии о направлении посредника, основанная на предложении Великобритании, не была удовлетворена, и на второй день в ответ прозвучало оскорбительное заявление. В этих обстоятельствах было очевидно, что в случае дальнейших вторжений на территорию рейха терпению Германии придет конец. То, что поляки ошибочно истолковали как слабость, на самом деле было нашим чувством ответственности и моей твердой решимостью прийти к взаимопониманию, если это вообще возможно. Поскольку они считали, что это терпение и долготерпение были признаком слабости, которая позволила бы им сделать что угодно, не оставалось ничего другого, как показать им их ошибку, нанеся ответный удар тем оружием, которое они сами использовали в течение многих лет. Под этими ударами их государство за несколько недель развалилось на куски и теперь сметено с лица земли. Таким образом, одно из самых бессмысленных деяний, совершенных в Версале, осталось в прошлом.
Если этот шаг со стороны Германии привел к общности интересов с Россией, то это связано не только со схожестью проблем, затрагивающих два государства, но и с выводами, к которым пришли оба государства относительно своих будущих взаимоотношений. В своей речи в Данциге я уже заявлял, что Россия была организована на принципах, отличных от тех, которые были приняты в Германии. Однако, поскольку стало ясно, что Сталин не нашел в российско-советских принципах ничего такого, что могло бы помешать ему развивать дружественные отношения с государствами другого политического типа, национал-социалистическая Германия не видит причин, по которым она должна придерживаться иных принципов. Советский Союз - это Советский Союз, Национал-социалистическая Германия - это национал-социалистическая Германия. Но одно можно сказать наверняка: с того момента, как два государства взаимно согласились уважать особый режим и принципы друг друга, исчезли все основания для любого взаимного враждебного отношения. Долгие периоды в истории обеих наций показали, что жители этих двух крупнейших государств Европы никогда не были так счастливы, как тогда, когда они жили в дружбе друг с другом. Великая война, которая когда-то сделала Германию и Россию врагами, была катастрофической для обеих стран.
Легко понять, что капиталистические государства Запада сегодня заинтересованы в том, чтобы противопоставить друг другу наши два государства и их принципы. Для этой цели и до тех пор, пока эта политика не оказалась не реализована, они, безусловно, рассматривали Советский Союз, как достаточно респектабельного партнера для заключения полезного военного пакта. Но теперь они считают вероломством то, что их благородные подходы были отвергнуты, и вместо них произошло сближение между теми самыми двумя державами, которые имели все основания стремиться к счастью для своих народов в развитии своих экономических отношений в русле мирного сотрудничества. Несколько месяцев назад я заявил в рейхстаге, что заключение германо-российского пакта о ненападении ознаменовало поворотный момент во всей внешней политике Германии. Новый пакт о дружбе и взаимных интересах, подписанный тогда между Германией и Советским Союзом, обеспечит не только мир, но и постоянное удовлетворительное сотрудничество для обоих государств. Германия и Россия вместе избавят одну из самых острых точек опасности в Европе от ее угрожающего характера и будут, каждая в своей сфере, способствовать благосостоянию проживающих там народов, тем самым способствуя европейскому миру в целом. Если сегодня определенные круги видят в этом пакте либо развал России, либо Германии - что им больше подходит, - я хотел бы дать им свой ответ.
В течение многих лет внешней политике Германии приписывались воображаемые цели, которые, в лучшем случае, можно было бы принять за возникшие в голове школьника. В тот момент, когда Германия изо всех сил пытается консолидировать свое собственное жизненное пространство, которое состоит всего из нескольких сотен тысяч квадратных километров, наглые журналисты в странах, которые управляют более чем 40 000 000 квадратными километрами, заявляют, что Германия стремится к мировому господству! Германо-российские соглашения должны оказаться чрезвычайно утешительными для этих обеспокоенных спонсоров всеобщей свободы, ибо разве они не показывают самым решительным образом, что их утверждения о стремлении Германии к господству на Урале, Украине, Румынии и т.д. являются лишь разрастаниями их собственных нездоровых милитаристских фантазий?
В одном отношении решение Германии является бесповоротным, а именно в ее намерении добиться установления мирных, стабильных и, следовательно, терпимых условий на ее восточных границах; кроме того, именно здесь интересы и желания Германии полностью совпадают с интересами и желаниями Советского Союза. Два государства полны решимости предотвратить возникновение проблемных условий между ними, которые содержат в себе зародыши внутренних беспорядков, а следовательно, и внешнего беспорядка и которые, возможно, каким-либо образом могут неблагоприятно повлиять на отношения этих двух великих государств друг с другом. Поэтому Германия и Советский Союз четко определили границы своих собственных сфер интересов с намерением нести единоличную ответственность за закон и порядок и предотвращать все, что может нанести ущерб другому партнеру.
Цели и задачи, вытекающие из распада Польского государства, в том, что касается сферы интересов Германии, примерно следующие:
1. Демаркация границы рейха, которая будет соответствовать историческим, этнографическим и экономическим фактам.
2. Умиротворение всей территории путем восстановления приемлемой степени мира и порядка.
3. Абсолютные гарантии безопасности не только на территории рейха, но и во всей его сфере интересов.
4. Восстановление и реорганизация экономической жизни, торговли и транспорта, включая развитие культуры и цивилизации.
5. Однако наиболее важной задачей является установление нового порядка этнографических условий, то есть переселение национальностей таким образом, чтобы этот процесс в конечном итоге привел к получению более четких разделительных линий, чем это имеет место в настоящее время. В этом смысле, однако, речь идет не о проблеме, ограниченной этой конкретной сферой, а о задаче с гораздо более широкими последствиями, поскольку восток и юг Европы в значительной степени заполнены осколками немецкой национальности, существование которых они не могут поддерживать. В самом их существовании кроется причина постоянных международных беспорядков. В наш век принципа национальности и расовых идеалов утопично полагать, что представители высокоразвитого народа могут быть ассимилированы без проблем. Поэтому для дальновидного упорядочения жизни Европы крайне важно, чтобы здесь было предпринято переселение, дабы устранить хотя бы часть материала для европейского конфликта. Германия и Союз Советских Республик пришли к соглашению поддерживать друг друга в этом вопросе, поэтому германское правительство никогда не допустит, чтобы остаточное польское государство в будущем стало в каком-либо смысле тревожным фактором для самого рейха и, тем более, источником разногласий между Германским рейхом и Советской Россией.
Поскольку Германия и Советская Россия предпринимают работу по восстановлению, оба государства имеют право указать, что попытка решить эту проблему методами Версаля оказалась полностью неудачной. На самом деле она должна была провалиться, потому что эти задачи не могут быть решены, сидя за столом переговоров или простыми указами. Большинство государственных деятелей, которым в Версале приходилось решать такие сложные проблемы, не обладали ни малейшей исторической подготовкой, более того, они часто не имели даже самого смутного представления о характере задачи, с которой они сталкивались. Они также не несли никакой ответственности за последствия своих действий. Признание того, что их работа может быть ошибочной, не имело никакого значения, поскольку на практике не было возможности для реального пересмотра. Верно, что в Версальском договоре было предусмотрено сохранение открытой возможности таких пересмотров, но в действительности все попытки добиться такого пересмотра потерпели неудачу, и они были обречены на неудачу, потому что Лига Наций как компетентный орган больше не имела моральных оснований проводить такую процедуру.
После того, как Америка первой отказалась ратифицировать Версальский договор или вступить в Лигу Наций, а позже, когда другие страны также почувствовали, что они больше не могут согласовывать свое присутствие в этой организации с интересами своих соответствующих стран, Лига все больше и больше превращалась в клику сторон, заинтересованных в Версальском диктате. Во всяком случае, фактом является то, что ни одно из изменений, признанных с самого начала необходимыми, никогда не проводилось Лигой Наций. Поскольку в наше время стало принято считать правительство беженцев все еще существующим, даже если оно состоит из трех членов при условии, что они взяли с собой достаточно золота, чтобы не быть экономическим бременем для демократической страны, предлагающей гостеприимство, можно предположить, что Лига Наций тоже продолжит смело своё существование, если только две нации сидят там вместе. Возможно, подойдет даже одна! Но, по мнению правительства Лиги, любой пересмотр Версальских положений все равно будет рассматриваться исключительно этой прославленной организацией - то есть, другими словами, пересмотр будет практически невозможен. Лига Наций не жива, она уже мертва, тем не менее заинтересованные народы не мертвы, а живы, и они будут отстаивать свои жизненно важные интересы, как бы не оказалась неспособна Лига Наций видеть, понимать или уважать эти интересы.
Национал-социализм - это не явление, выросшее в Германии со злым умыслом помешать усилиям Лиги по пересмотру, а движение, возникшее из-за того, что в течение пятнадцати лет самые естественные права человека и социальные права великой нации подавлялись и им было отказано в возмещении ущерба. И я лично возражаю, когда вижу, как люди из иностранных государств встают и называют меня виновным в том, что я нарушил свое слово, потому что теперь я провел эти изменения. Напротив, я дал свое священное слово немецкому народу покончить с Версальским договором и восстановить им, как великой нации, их естественные и жизненно важные права. Степень, в которой я обеспечиваю эти жизненно важные права, скромна. Вот что я спрашиваю: если 46 миллионов англичан претендуют на право править 40 миллионами квадратных километров земли, что может быть плохого в том, чтобы 82 миллиона немцев требовали права жить на 800 000 квадратных километров, возделывать свои поля и заниматься своим ремеслом и призванием, и если они требуют возвращения тех колониальных владений, которые ранее были их собственностью, которые они ни у кого не отнимали путем грабежа или войны, а честно приобрели путем покупки, обмена и договоров. Более того, во всех своих требованиях я всегда сначала пытался добиться пересмотра путем переговоров. Я, правда, отказался передавать вопрос о жизненно важных правах Германии какому-либо некомпетентному международному органу в форме скромных просьб. Так же маловероятно, как я полагаю, что Великобритания будет умолять об уважении ее жизненно важных интересов, так же мало следует ожидать этого от национал-социалистической Германии. Я, однако, и я должен подчеркнуть этот факт самым торжественным образом, крайне ограничил эти изменения Версальского договора. Примечательно, что во всех тех случаях, когда я не видел никакой угрозы естественным, жизненно важным интересам моего народа, я сам советовал немецкой нации сдерживаться. И все же эти 80 миллионов человек должны где-то жить. Существует факт, который не смог разрушить даже Версальский договор; хотя он самым неразумным образом распустил государства, разорвал на части экономически связанные регионы, перерезал линии связи и т.д., все же народ, живая субстанция из плоти и крови, остался и всегда будет существовать в грядущем.
Нельзя отрицать, что с тех пор, как немецкий народ обрел свое возрождение благодаря национал-социализму, отношения, существующие между Германией и окружающими нациями, в значительной степени прояснились. Неопределенность, которая сегодня отягощает общую жизнь наций, вызвана не требованиями Германии, а злобными инсинуациями, опубликованными в так называемых демократических странах. Сами немецкие требования были сформулированы очень ясно и четко. Они, правда, нашли свое воплощение не благодаря проницательности Лиги Наций, а благодаря динамике естественного развития. Цель внешней политики Германии, которую я преследую, никогда не была иной, чем гарантировать существование - то есть жизнь - немецкого народа, устранить несправедливость и бессмыслицу, содержащиеся в договоре, который не только разрушил Германию экономически, но и втянул страны-победительницы в катастрофу. В остальном, однако, вся наша работа по восстановлению была связана с внутренними делами рейха, и ни одна страна в мире не стремилась к миру больше, чем немецкий народ. К счастью для человечества, а вовсе не к несчастью, мне удалось устранить самые безумные, самые невозможные пункты Версальского договора мирными методами и без компрометации иностранных государственных деятелей во внутренней политике их стран. То, что некоторые детали этого действия могли быть болезненными для определенных заинтересованных сторон, вполне понятно. Но заслуга тем больше в том, что эта реорганизация была проведена без кровопролития во всех случаях, кроме последнего.
Последний пересмотр этого договора мог бы быть осуществлен точно таким же мирным путем, если бы два обстоятельства, о которых я упоминал, не имели противоположного эффекта. В этом главным образом виноваты те, кто не только не испытывал удовольствия от прежнего мирного существования, но, напротив, жаловался на то, что новая Центральная Европа строилась мирными методами; та самая Центральная Европа, которая снова смогла дать своим жителям работу и хлеб. Как я уже упоминал, одной из целей правительства рейха было прояснить отношения между нами и нашими соседями. Позвольте мне указать на некоторые факты, которые не могут быть опровергнуты каракулями лжецов из международной прессы.
Первый. Германия заключила пакты о ненападении со странами Балтии. Ее интересы там носят исключительно экономический характер.
Второй. В прежние времена у Германии никогда не было никакого конфликта интересов или даже судебных споров с Северными штатами, и сегодня у нее их тоже нет.
Третий. Германия не предприняла никаких шагов в отношении немецкой территории, переданной Дании по условиям Версальского договора; напротив, она установила тесные и дружественные отношения с Данией. Мы не требовали пересмотра, но мы заключили пакт о ненападении с Данией. Таким образом, наши отношения с этой страной направлены на непоколебимо лояльное и дружественное сотрудничество.
Четвёртый. Голландия: новый рейх стремится продолжить традиционную дружбу с Голландией; он не перенял никаких разногласий между двумя государствами и не создал новых.
Пятый. Бельгия: Сразу после того, как я возглавил правительство, я попытался установить дружеские отношения с Бельгией. Я отказался от любого пересмотра, а также от любого желания пересмотра. Рейх не выдвинул никаких претензий, которые каким-либо образом могли бы быть расценены как угроза Бельгии.
Шестой. Швейцария: Германия заняла такое же отношение к Швейцарии. Правительство рейха никогда не давало ни малейшего повода для сомнений относительно своего желания установить дружественные отношения с этой страной. Более того, они сами никогда не выдвигали никаких претензий по поводу отношений между двумя нашими странами.
Седьмой. Сразу же после того, как аншлюс [с Австрией] стал свершившимся фактом, я сообщил Югославии, что общая граница с этой страной отныне будет рассматриваться Германией, как неизменная и что мы желаем только жить в мире и дружбе с этой страной.
Восьмой. Узы, которые связывают нас с Венгрией, являются старыми и традиционными узами тесной и искренней дружбы. И в этом случае наши границы неизменны.
Девятый. Словакия по собственному желанию обратилась к Германии за помощью в связи с ее становлением в качестве государства. Ее независимость признана и не ущемляется рейхом.
Десятый. Однако не только с этими государствами, но и с Великими державами Германия улучшила и урегулировала те отношения, на которые в определенной степени негативно повлиял Версальский договор. Моим первым шагом было добиться изменения отношений между Италией и рейхом. Существующие границы между этими двумя государствами были официально признаны обеими странами неизменными. Любая возможность столкновения интересов территориального характера была устранена. Бывшие врагами во время Мировой войны, они тем временем стали искренними друзьями. Установление дружественных отношений не было окончательным событием, в последующие периоды это привело к подписанию сердечного пакта, основанного на наших общих философиях и политических интересах, который зарекомендовал себя как важный фактор европейского сотрудничества.
Однако моим главным стремлением было избавить наши отношения с Францией от всех следов недоброжелательности и сделать их терпимыми для обеих наций. Однажды я с предельной ясностью изложил претензии Германии в этой области и никогда не отступал от этого заявления. Возвращение территории Саар было одним из требований, которое я рассматривал как непременное предварительное условие франко-германских договоренностей. После того, как Франция сама нашла справедливое решение этой проблемы, у Германии больше не было претензий к Франции. Такого требования больше не существует, и никакое подобное требование никогда не будет выдвинуто. То есть я отказался даже упоминать проблему Эльзас-Лотарингии не потому, что был вынужден хранить молчание, а потому, что этот вопрос не представляет собой проблемы, которая могла бы когда-либо помешать франко-германским отношениям. Я подтвердил решение, принятое в 1919 году, и отказался когда-либо рассматривать возможность вступления в войну ради вопроса, который, сравнительно говоря, имеет не большое значение для жизненных интересов Германии, но который, безусловно, может вовлечь каждое второе поколение в смертельный страх войны. Франция поняла это. Ни один французский государственный деятель не может встать и заявить, что я когда-либо предъявлял Франции какие-либо требования, выполнение которых было бы несовместимо с французской честью или французскими интересами. Однако верно и то, что вместо требований я всегда выражал Франции свое желание навсегда похоронить нашу древнюю вражду и объединить наши две нации, у которых такое славное прошлое. Я сделал все возможное, чтобы искоренить идею вечной вражды между нами среди немецкого народа и привить ей уважение к великим достижениям французской нации и ее истории, точно так же, как каждый немецкий солдат испытывает величайшее уважение к подвигам французской армии.
Я посвятил не меньше усилий достижению англо-германского взаимопонимания, более того, англо-германской дружбы. Никогда и ни в каком месте я не действовал вопреки британским интересам. К сожалению, я слишком часто был вынужден остерегаться британского вмешательства в германские дела, даже в тех случаях, которые ни в малейшей степени не касались Великобритании. Я действительно считал одной из своих жизненных целей примирить наши два народа не только через взаимопонимание, но и через внутреннюю симпатию. Немецкая нация с радостью последовала моему примеру в этом отношении. Если мои усилия не увенчались успехом, то только из-за враждебности со стороны некоторых британских государственных деятелей и журналистов, которая глубоко затронула меня лично. Они не скрывали того факта, что - по непостижимым для нас причинам - их единственной целью было воспользоваться первой возможностью, чтобы возобновить борьбу с Германией. Чем меньше причин объективного характера у этих людей для своих планов, тем больше они пытаются мотивировать свои действия пустыми фразами и утверждениями. Но я и сегодня верю, что настоящий мир в Европе и во всем мире может быть достигнут только в том случае, если Германия и Англия придут к взаимопониманию. Из-за этого убеждения я часто указывал путь к взаимопониманию. Если в итоге не было желаемого результата, то это действительно была не моя вина.
Наконец, теперь я также попытался привести отношения между рейхом и Советской Россией к нормальному состоянию и, в конце концов, к дружественной основе. Благодаря аналогичному направлению мысли со стороны г-на Сталина эти начинания теперь были реализованы. Теперь с этим государством у нас установлены прочные и дружественные отношения, последствия которых станут благословением для обоих народов. Таким образом, проведенный мной пересмотр Версальского договора не вызвал никакого хаоса в Европе, а, напротив, создал предпосылки для четких, стабильных и терпимых условий. Только те, кто ненавидит такой порядок вещей в Европе и желает беспорядка, могут относиться враждебно к этим действиям. Если, однако, некоторые люди считают себя обязанными с лицемерным видом отвергать метод, с помощью которого в Центральной Европе был установлен приемлемый порядок вещей, то мой единственный ответ им заключается в том, что в конечном счете важен не столько метод, сколько полезный результат.
До того, как я пришел к власти, Центральная Европа, то есть не только Германия, но и окружающие государства, погружалась в безнадежное бедствие безработицы, а производство сократилось, что автоматически привело к скачку потребления сырьевых товаров. Уровень жизни снизился. Результатом стали страдания. Ни один критикующий иностранный государственный деятель не может отрицать, что не только в старом рейхе, но и на всей территории, ныне объединенной с ним, стало возможным устранить эти признаки упадка перед лицом самых неблагоприятных условий. Таким образом, было доказано, что это центральноевропейское пространство способно существовать только как единое целое и что тот, кто разрушает это единое целое, совершает преступление против миллионов людей. То, что я уничтожил это преступление, не равносильно нарушению моего слова, для меня это честь, я горжусь этим как своим деянием перед историей. Ни немецкий народ, ни я сам не приносили присягу на Версальском договоре; я просто принес присягу на благополучие моего народа, который дал мне мой мандат, и на благополучие тех, кого судьба поместила в наше жизненное пространство, тем самым неразрывно связав их с нашим собственным благополучием. Гарантировать существование и, следовательно, жизнь всем им - моя единственная забота.
Любая попытка критиковать, судить или отвергать мои действия с трибуны международной презумпции не имеет никаких оснований перед историей и лично оставляет меня равнодушным. Я был призван на свой пост доверием, оказанным мне немецким народом, чье отношение ко мне только укрепляется любой подобной попыткой критики или вмешательства из-за рубежа. Более того, перед каждым отдельным пересмотром я выдвигал предложения. Я пытался добиться решения путем переговоров и обезопасить то, что обезопасить было абсолютно необходимо. В определенном количестве случаев я добился успеха. В других случаях, к сожалению, моя готовность к переговорам, а также, возможно, небольшой объем моих требований и скромность моих предложений были истолкованы как признак слабости и поэтому отвергнуты. Никто не мог бы сожалеть об этом больше, чем я. Однако в жизни наций существуют определенные потребности, которые, если они не достигаются мирными методами, должны быть реализованы силой, каким бы прискорбным это ни казалось, не только для жизни отдельного гражданина, но и для жизни общества. Нельзя отрицать, что высшие интересы, общие для всех, никогда не должны ущемляться упрямством или недоброжелательностью отдельных лиц и сообществ. Также и Польше я сделал самые умеренные предложения. Они были не только отвергнуты, но, напротив, вызвали всеобщую мобилизацию этого государства, для чего были выдвинуты доводы, которые убедительно доказали, что именно сама скромность моих предложений считалась подтверждением моей слабости, более того, даже моего страха. На самом деле, такой опыт может заставить любого уклониться от того, чтобы когда-либо снова делать какие-либо разумные и умеренные предложения.
Также в настоящее время я еще раз прочитал в некоторых газетах, что каждая попытка добиться мирного урегулирования отношений между Германией, с одной стороны, и Францией и Англией, с другой, была обречена на провал, и что любое предложение в этом направлении только доказывало, что я полон опасений и ожидаю краха Германии и что я сделал такое предложение только из трусости или из-за нечистой совести. Когда, несмотря на все это, я высказывал свои идеи по этой проблеме, я представал в глазах этих людей трусом или конченым человеком. Я могу позволить себе пойти на этот риск, потому что суд, который вынесет мне история, слава Богу, не будет написан этими жалкими писаками, а будет установлен делом моей жизни, и потому что меня не очень волнует любое суждение, которое может быть вынесено мне этими людьми в наше время. Мой престиж достаточен для того, чтобы я мог позволить себе такое отношение, вопрос о том, действительно ли мои мысли продиктованы страхом или отчаянием, в любом случае будет решен будущим ходом событий. Сегодня я могу только сожалеть о том, что те люди, чья кровожадность не может насытиться войной, к сожалению, находятся не там, где на самом деле ведется война, и никогда не были в таких местах, где люди стреляли.
Я очень хорошо понимаю, что есть заинтересованные стороны, которые извлекают больше выгоды из войны, чем из мира, и я также понимаю, что для определенного сорта журналистов-международников более интересно сообщать о войне, чем о мирной деятельности или культурных достижениях, которые они не способны ни оценить, ни понять. И, наконец, мне ясно, что существует определенный еврейский международный капитализм и журналистика, которые не имеют ничего общего с людьми, чьи интересы они якобы представляют, но которые, подобно древним Геростратам, считают поджог величайшим успехом в своей жизни. Но есть еще одна причина, по которой я чувствую себя обязанным высказать свое мнение.
Читая некоторые публикации международной прессы или слушая речи различных капиталистических воспевателей войны, я считаю себя вправе говорить и отвечать от имени тех, кто вынужден служить живой субстанцией для умственной деятельности этих формулировщиков целей войны, той живой субстанцией, к которой я сам принадлежал как неизвестный солдат более четырех лет во время Великой войны. Это даёт, пожалуй, великолепный эффект, когда государственный деятель или журналист встает и в восторженных словах объявляет о необходимости свержения режима в другой стране во имя демократии или чего-то подобного. Практическое воплощение этих славных лозунгов, однако, имеет совсем другой аспект. Сегодня пишутся газетные статьи, которые наверняка будут с энтузиазмом восприняты уважаемой публикой. Однако реализация содержащихся в нем требований может вызвать гораздо меньше энтузиазма; я не буду касаться способности суждения или дарований таких людей. Что бы они ни писали, это не имеет никакого отношения к реальной природе такой борьбы. Эти писаки объявили перед польской кампанией, что немецкая пехота, возможно, и неплоха, но что танковые и механизированные части в целом уступают и обязательно сломаются в бою. Теперь, после поражения Польши, те же самые люди нагло утверждают, что польские армии потерпели крах только из-за немецких танковых соединений и других механизированных войск, но, с другой стороны, немецкая пехота заметно деградировала и получала худшее в каждом столкновении с польской. "В этом факте", - так на самом деле говорит один такой писатель, - "каждый имеет свободное право видеть благоприятный симптом для хода войны на Западе, и французский солдат будет знать, как воспользоваться этим".
Я тоже так думаю, при условии, что он прочитал эту статью и сможет вспомнить ее позже. Затем он, вероятно, надерет уши этим военным прорицателям. Но, к сожалению, это будет невозможно, поскольку эти люди никогда не подвергнут свои теории о неполноценности немецкой пехоты личному испытанию на полях сражений, а просто опишут эти качества из своих редакционных святая святых. 6 недель - скажем, 40 дней - интенсивного артиллерийского огня, и эти пропагандисты войны скоро будут думать по-другому. Они всегда говорят о необходимости мировой политики, но они ничего не знают о военных реалиях. Я знаю их, и по этой причине я считаю своим долгом выступить здесь, даже рискуя, что поджигатель войны снова увидит в моей речи свидетельство моей тревоги и симптомы степени моего отчаяния.
Почему должна вестись эта война на Западе? За восстановление Польши? Польша Версальского договора никогда больше не восстанет. Это гарантируется двумя крупнейшими государствами в мире. Окончательная реорганизация этой территории и вопрос о восстановлении Польского государства - это проблемы, которые будут решены не войной на Западе, а исключительно Россией, с одной стороны, и Германией - с другой. Более того, устранение влияния этих двух держав на соответствующих территориях привело бы не к созданию нового государства, а к полному хаосу. Ожидающие там своих решений проблемы будут решены ни за столом переговоров, ни в редакциях, а лишь трудом десятилетий. Недостаточно того, что несколько государственных деятелей, которых на самом деле не волнует судьба пострадавших людей, собираются вместе и принимают резолюции. Необходимо, чтобы кто-то, кто сам принимает участие в жизни этих территорий, взял на себя задачу восстановления там действительно устойчивых условий существования. Способность западных демократий восстановить такие упорядоченные условия, по крайней мере в последнее время, не была доказана.
Пример Палестины показывает, что было бы лучше сосредоточиться на текущих задачах и решать их разумным образом, вместо того, чтобы вмешиваться в проблемы, которые лежат в сферах жизненно важных интересов других наций и, безусловно, могли бы быть лучше решены ими. Во всяком случае, Германия в своем протекторате Богемии и Моравии не только установила мир и порядок, но, прежде всего, заложила основу для нового экономического процветания и растущего взаимопонимания между двумя народами. Англии еще многое предстоит сделать, прежде чем она сможет указать на аналогичные результаты в своем протекторате в Палестине. Каждый также понимает, что было бы бессмысленно уничтожать миллионы людей и собственность стоимостью в миллионы долларов, чтобы восстановить государство, которое при самом его рождении было названо абортом всеми, кто не имеет польского происхождения.
Какая еще существует причина? Выдвигала ли Германия какие-либо требования к Англии, которые могли бы угрожать Британской империи или поставить под угрозу ее существование? Напротив, Германия не предъявляла таких требований ни к Франции, ни к Англии. Но если эта война действительно будет вестись только для того, чтобы дать Германии новый режим, то есть для того, чтобы еще раз уничтожить нынешний рейх и, таким образом, создать новый Версальский договор, тогда миллионы человеческих жизней будут принесены в жертву напрасно, ибо Германский рейх не развалится на куски, и второй Версальский договор не будет заключен. И даже если это произойдет после трех, четырех или даже восьми лет войны, то этот второй Версаль снова станет источником нового конфликта в будущем.
В любом случае, урегулирование мировых проблем, осуществляемое без учета жизненно важных интересов его наиболее могущественных государств, по прошествии от пяти до десяти лет не может закончиться иначе, чем та попытка, предпринятая двадцать лет назад, которая сейчас завершена. Нет, эта война на Западе не может решить никаких проблем, кроме, возможно, разоренных финансов определенных производителей вооружений, владельцев газет или других международных спекулянтов на войне.
Сегодня для обсуждения назрели две проблемы. Во-первых, урегулирование проблем, возникающих в результате распада Польши, и, во-вторых, проблема устранения тех международных трудностей, которые ставят под угрозу политическое и экономическое существование наций. Каковы же тогда цели правительства рейха в отношении урегулирования условий на территории к западу от германо-советской демаркационной линии, которая была признана сферой влияния Германии?
Во-первых, создание границы рейха, которая, как уже подчеркивалось, должна соответствовать существующим историческим, этнографическим и экономическим условиям.
Во-вторых, распределение всего жизненного пространства в соответствии с различными национальностями; то есть решение проблем, затрагивающих меньшинства, которые касаются не только этой области, но и почти всех государств на юго-западе Европы.
В-третьих, в этой связи: попытка достичь решения еврейской проблемы.
В-четвертых, реконструкция транспортных объектов и экономической жизни в интересах всех, кто живет в этом районе.
В-пятых, гарантия безопасности всей этой территории и, в-шестых, формирование Польского государства, устроенного и управляемого таким образом, чтобы предотвратить его повторное превращение либо в очаг антигерманской активности, либо в центр интриг против Германии и России.
В дополнение к этому, необходимо немедленно предпринять попытку уничтожить или, по крайней мере, смягчить пагубные последствия войны, то есть принять практические меры для облегчения ужасного бедствия, царящего там. Эти проблемы, как я уже подчеркивал, возможно, можно обсуждать, но никогда не решить за столом переговоров. Если Европа действительно искренна в своем стремлении к миру, то европейские государства должны быть благодарны за то, что Россия и Германия готовы превратить этот очаг в зону мирного развития и что эти две страны возьмут на себя ответственность и понесут неизбежно связанные с этим тяготы. Для рейха этот проект, поскольку он не может быть осуществлен в империалистическом духе, является задачей, на выполнение которой уйдет от пятидесяти до ста лет.
Оправдание этой деятельности со стороны Германии кроется в политической организации этой территории, а также в ее экономическом развитии. В долгосрочной перспективе, конечно, от этого выиграет вся Европа. Вторая, и, на мой взгляд, безусловно, самая важная задача - это создание не только веры, но и чувства европейской безопасности. Для этого сначала необходимо, чтобы цели внешней политики европейских государств были предельно ясны. Что касается Германии, то правительство рейха готово дать подробное и исчерпывающее изложение целей своей внешней политики. При этом мы начинаем с заявления о том, что Версальский договор теперь рассматривается нами как устаревший; другими словами, правительство Германского рейха, а вместе с ним и весь немецкий народ, больше не видят причин для какого-либо дальнейшего пересмотра Договора, кроме требований об адекватных колониальных владениях, справедливо причитающихся рейху, а именно, в первую очередь, требований возвращения немецких колоний. Это требование колоний основано не только на исторических притязаниях Германии, но, прежде всего, на ее элементарном праве на долю мировых сырьевых ресурсов. Это требование не принимает форму ультиматума, и это не требование, подкрепленное силой, а требование, основанное на политической справедливости и разумных экономических принципах.
Во-вторых, требование реального возрождения международной экономической жизни в сочетании с расширением торговли, которое предполагает реорганизацию международной экономической системы; другими словами, производства в отдельных государствах. Однако для облегчения обмена произведенными таким образом товарами необходимо организовать рынки и выработать окончательное валютное регулирование, с тем чтобы можно было постепенно устранять препятствия на пути неограниченной торговли.
В-третьих, однако, наиболее важным условием реального возрождения экономической жизни в Европе и за ее пределами является установление безоговорочно гарантированного мира и чувства безопасности со стороны отдельных наций. Эта безопасность станет возможной не только благодаря окончательному закреплению европейского статуса, но, прежде всего, благодаря сокращению вооружений до разумного и экономически приемлемого уровня. Однако существенной частью этого необходимого чувства безопасности является четкое определение законного применения определенных современных вооружений, которые в любой данный момент могут оказать столь разрушительное воздействие на пульсирующую жизнь каждой нации и, следовательно, создать постоянное чувство незащищенности.
В своих предыдущих выступлениях в рейхстаге я вносил предложения с этой целью. В то время они были отвергнуты - может быть, по той простой причине, что они были сделаны мной. Однако я считаю, что чувство национальной безопасности не вернется в Европу до тех пор, пока четкие и обязательные к исполнению международные соглашения не дадут всеобъемлющего определения законного и незаконного применения вооружений.
Женевской конвенции когда-то удалось запретить, по крайней мере, в цивилизованных странах, убийство раненых, жестокое обращение с пленными, войну против мирных жителей и т.д., и так же, как постепенно удалось добиться всеобщего соблюдения этого устава, несомненно, должен быть найден способ регулировать воздушную войну, использование ядовитых газов, подводных лодок и т.д., чтобы война утратила свой ужасный характер конфликта, ведущегося против женщин и детей и против некомбатантов в целом. Растущий ужас перед определенными методами ведения войны сам по себе приведет к их отмене, и, таким образом, они устареют.
В войне с Польшей я пытался ограничить воздушную войну целями так называемой военной важности или использовать ее только для борьбы с активным сопротивлением в данной точке. Но наверняка должна быть возможность подражать Красному Кресту и разработать какие-то универсально действующие международные правила. Только когда это будет достигнуто, может воцариться мир, особенно на нашем густонаселенном континенте, - мир не запятнанный подозрительностью и страхом, который обеспечит единственно возможное условие для реального экономического процветания.
Я не верю, что в Европе есть хоть один ответственный государственный деятель, который в глубине души не желает процветания своему народу. Но такое желание может быть реализовано только в том случае, если все народы, населяющие этот континент, решат работать вместе. Содействие в обеспечении этого сотрудничества должно быть целью каждого человека, который искренне борется за будущее своего народа. Для достижения этой великой цели ведущие нации этого континента однажды должны будут собраться вместе, чтобы разработать, принять и гарантировать статут на всеобъемлющей основе, который обеспечит им всем чувство безопасности, спокойствия, короче говоря, мира.
Такая конференция не могла бы быть проведена без самой тщательной подготовки, то есть без точного разъяснения каждого спорного момента. В равной степени невозможно, чтобы такая конференция, которая должна определить судьбу этого континента на многие годы вперед, могла продолжать свои обсуждения, пока гремят пушки или мобилизованные армии оказывают на нее давление. Если, однако, эти проблемы должны быть решены рано или поздно, тогда было бы более разумно заняться их решением до того, как миллионы людей будут бесполезно отправлены на смерть, а миллиардные богатства уничтожены. Продолжение нынешнего положения дел на Западе немыслимо. Каждый день вскоре будет требовать все больших жертв.
Возможно, настанет день, когда Франция начнет бомбардировать и разрушать Саарбрюккен, немецкая артиллерия, в свою очередь, превратит Мюлуз в руины. Франция нанесет ответный удар, обстреляв Карлсруэ, а Германия, в свою очередь, обстреляет Страсбург. Затем французская артиллерия обстреляет Фрайбург, а немецкая - Кольмар или Шлеттштадт. Затем будут установлены дальнобойные орудия, и с обеих сторон они будут наносить удары все глубже и глубже, и все, до чего не смогут дотянуться дальнобойные орудия, будет уничтожено с воздуха. И это будет очень интересно для некоторых международных журналистов и очень выгодно для производителей самолетов, оружия и боеприпасов, но ужасно для жертв. И эта битва на уничтожение не ограничится землей. Нет, она будет простираться далеко за море. И национальное богатство Европы будет разбросано в виде снарядов, а энергия каждой нации будет подорвана на полях сражений. Однако однажды между Германией и Францией снова будет граница, но вместо цветущих городов будут руины и бесконечные кладбища.
Мистер Черчилль и его товарищи могут интерпретировать эти мои соображения, как слабость или трусость, если им угодно. Мне не нужно беспокоиться о том, что они думают, я делаю эти заявления просто потому, что, само собой разумеется, я хочу избавить свой собственный народ от страданий. Если, однако, мнения господина Черчилля и его последователей должны будут одержать верх, это моё заявление будет последним. Тогда мы будем сражаться. Ни силой оружия, ни течением времени Германию не покорить. В истории Германии никогда не будет другого ноября 1918 года. Инфантильно надеяться на распад нашего народа. Мистер Черчилль может быть убежден, что Великобритания победит. Я ни на минуту не сомневаюсь, что Германия победит. Судьба решит, кто прав. Несомненно только одно. В ходе мировой истории никогда не было двух победителей, но очень часто были только проигравшие. Мне кажется, что так было и в прошлой войне. Пусть те народы и их лидеры, которые придерживаются того же мнения, сейчас дадут свой ответ. И пусть те, кто считает войну лучшим решением, отвергнут мою протянутую руку.
Как Фюрер немецкого народа и Канцлер Рейха, я могу поблагодарить Бога в этот момент за то, что он так чудесно благословил нас в нашей тяжелой борьбе за наши права, и молить Его, чтобы мы и все другие нации могли найти правильный путь, чтобы не только немецкому народу, но и всей Европе было даровано благословение мира.
Адольф Гитлер. Берлин, 6 октября 1939 г.
Comments
Post a Comment